Российское информационное агентство
поиск по статьям и новостям

Галина ЮЗЕФОВИЧ: «Сегодняшняя литературная Россия очень маленькая и провинциальная»

12.10.2017, 0:47      Новости Симферополя

Чтобы не заблудиться в литературном лабиринте, читателю нужен проводник. Эту роль иногда выполняет критикСамый известный литературный критик в Рунете о «быстрой» и «медленной» критике и русском литературном захолустье, замкнутом на своих проблемах

Обозреватель интернет-издания «Медуза» Галина Юзефович — самый известный литературный критик в Рунете и один из самых популярных в современной русской литературе из тех, чьи рецензии реально влияют на покупательский спрос на книжном рынке. О том, в какие формы трансформируется литературная критика в современном информационном пространстве, почему Россия давно не самая читающая страна и по какой причине русская литература воспринимается на Западе лишь как экзотика, критик рассказала в интервью «Реальному времени».

Одни критики рекомендуют, другие — осмысляют

Г. Юзефович— Галина Леонидовна, что в вашем понимании представляет собой феномен сетевой критики, чем она отличается от традиционной журнальной?

— Не думаю, что это актуальное разделение — на сетевую и несетевую критику. Сегодня почти вся критика — в первую очередь сетевая, как и вообще почти все медиа: те же самые толстожурнальные публикации куда больше читают в «Журнальном зале» «Русского журнала», чем, собственно, на бумаге. Так что корректнее, на мой взгляд, проводить разделительную линию не по месту произрастания, а по скорости — есть критика «быстрая», есть «медленная». То, что вы, вероятно, называете сетевой критикой, — это критика «быстрая»: книга вышла (или даже ещё не вышла, но подготовлена к изданию), критик её прочитал и сразу написал короткую рецензию-отклик. «Медленная» же критика — это критика осмысления, предполагающая, что критик книжку прочёл, отложил, подумал, посмотрел на то, как её воспринимают читатели, перечитал, ещё подумал, прочитал две другие книги на схожую тему, сравнил и только после этого написал отзыв. «Медленная» критика была у нас всегда (ну по крайней мере со времён Белинского), а «быстрая» стала появляться во второй половине девяностых годов прошлого века, когда количество книг на рынке стремительно выросло и вопрос «что почитать?» стал в некотором смысле важнее вопроса «что и как подумать о прочитанном?».

— Однако, когда читаешь статьи толстожурнальных критиков о так называемой «быстрой», или сетевой, критике, возникает ощущение, что они смотрят на неё несколько свысока, называют «однодневной», уступающей в глубине анализа…

— Мне кажется, вы преувеличиваете степень антагонизма между «медленной» и «быстрой» критикой. Мы — люди, находящиеся по разные стороны условной демаркационной линии, — отлично понимаем, что различаемся не в «качестве» или «глубине», а прежде всего в целеполагании. Мы делаем разное дело и в разном темпе — одни на самом деле рекомендуют и осваивают новые территории, другие осмысляют и резюмируют. Знаете, это примерно как в горнодобывающей промышленности: одни — добывают, другие — обрабатывают. Или как в античной битве — сначала вперёд выбегают лучники и пращники, которые должны завязать сражение, а потом уже в движение приходит фаланга тяжёлых пехотинцев-гоплитов. Думаю, на пращников (то есть на нас, «быстрых» критиков) больше спрос, но это не значит, что они лучше или хуже гоплитов, — просто другие.

«У меня вполне типовой мейнстримный вкус»

— Сергей Оробий в статье этого года «Прививка от Белинского» пишет, что «сетевая критика демократична»: «Соревнуясь за внимание читателей, она должна говорить с ними понятным языком. Это поиск баланса между «длинно» и «увлекательно». Как вы находите этот баланс, чтобы не идти на поводу у не всегда высоких вкусов читателя и удерживать планку?

— У меня в этом смысле всё очень просто: я не отличаюсь от своего читателя. У меня вполне типовой мейнстримовый вкус — то, что нравится мне, с большой долей вероятности понравится и моим читателям. Ну и вообще, если честно, я не очень верю в «высокие» вкусы и «низкие». Очень редко встречаются люди, которые хотели бы с утра до ночи читать, ну, скажем, Германа Гессе или, напротив, Дарью Донцову. Мы все — нормальные, обычные читатели — хотим иногда почитать Салмана Рушди или Михаила Шишкина, а иногда — «Дневник Бриджит Джонс». Я в этом смысле такая же — очень люблю Зебальда, но и против хорошего детектива или фэнтези ничего не имею, совсем наоборот. Поэтому, возвращаясь к вашему вопросу, скажу — мне не нужно искать какой-то особый баланс, чему-то потакать, а с чем-то бороться: читаю то, что мне искренне нравится, и потом об этом пишу — просто делаю это в существенно больших количествах, чем средний читатель. Мой опыт показывает, что пытаться под какую-то воображаемую аудиторию подстроиться или, наоборот, от какой-то аудитории отмежеваться, — в долгосрочной перспективе всегда проигрышная стратегия. Пиши и говори о том, что любишь сам, — твои люди к тебе сами подтянутся.

— Вы ориентируете читателя в книжном пространстве. А как вы сами научились ориентироваться? Что для вас является маяками?

На какого читателя рассчитывают издатели?— У меня сложная система сигналов и оповещений. Я поддерживаю контакт с издателями, читаю коллег — и наших, и зарубежных, хожу в книжные магазины (посмотреть, не пропустила ли чего важного). У меня есть круг людей, которым я доверяю и к чьему мнению прислушиваюсь. Словом, это сложная схема: выбор книг — вообще одна из самых важных (хотя и не особо заметных снаружи) областей работы критика. Я вот, например, на ориентацию и отбор трачу примерно четверть своего рабочего времени, если не больше.

— То есть стать литературным критиком очень просто?

— О, с этим всё просто: нужно очень любить читать — при этом читать много и разного (не только, скажем, подростковую фэнтези или детективы), хотеть про это писать, а ещё быть готовым некоторое (иногда довольно долгое) время делать это бесплатно — читают-то критиков охотно, а платят, к несчастью, не очень. Вот и всё — никаких секретов.

— Вы пишете: «У меня нет объективных критериев, более того, я даже не вполне понимаю, что это такое применительно к критике. Человечество пока не придумало сколько-нибудь надёжных весов и линеек, чтобы взвешивать и обмерять произведения искусства, поэтому любая критика — всегда вкусовщина». В таком случае камертоном становятся сама личность критика, его ценности?

— Ну личность — это всё же сильно сказано. Конечно, женщине-читателю около сорока лет с двумя детьми легче себя со мною соотнести, но обычно люди всё же ориентируются не на лицо и социально-демографические характеристики, а на совокупность взглядов, вкусов и мнений. Если критик систематически хвалит что-то вам не близкое, а что-то вам симпатичное, напротив того, ругает, то, наверное, он не может служить вашим камертоном. Если же вы совпадаете — ура, вам повезло, вы нашли критика, который вам нужен и полезен. Именно поэтому мне кажется, очень важное свойство критика — системность: чем больше ты читаешь и пишешь, тем проще читателю на тебя «настроиться», научиться считывать твои оценки и понимать, что ты имеешь в виду.

«Мысленно я обращаюсь к умной молодой женщине»

— А кто ваш читатель?

— Как я уже сказала, это человек, похожий на меня в смысле любви к книгам, всеядности (не путать с неразборчивостью) и при этом готовности пробовать новое, то есть читать новые книги, а не перечитывать по кругу «Большие надежды» Диккенса или «Чемодан» Довлатова. Не думаю, что этого человека можно так уж запросто описать в категориях пола, возраста или уровня дохода. Но если фантазировать, то мысленно я обращаюсь к умной молодой женщине — лет на десять младше меня, находящейся, ну скажем так, в первой трети своей карьеры, возможно, с маленьким ребёнком. Но на самом деле это такой воображаемый собеседник, ментальная конструкция, которая позволяет мне подобрать правильную интонацию, не более того.

— В одном из предисловий к связке рецензий в своей книге вы говорите, что критик — не «пробователь варенья», а «лётчик-испытатель». Что это значит?

— Ну понятно же, что не все новые книги одинаково полезны. Когда ты читаешь проверенную классику, у тебя на руках заранее есть все верительные грамоты, ты действуешь наверняка, и худшее, что тебя ждёт, это лёгкое разочарование — «Ах, все так хвалят, я надеялся на большее». А когда ты берёшь в руки новую книгу никому не известного автора, ты даже примерно не представляешь, к чему готовиться. Это и здорово, и нервно, и немного опасно: для меня каждая книга — дверь, открывая её, ты попадаешь в особый мир, и, отправляясь путешествовать по нему без карты и компаса, всегда рискуешь — временем, силами, эмоциями, нервами.

— Вы как-то говорили, что самая сильная негативная эмоция, на которую вы способны, — это раздражение. А были книги, которые вызывали у вас гнев? И почему вы не пишете отрицательные рецензии?

— Я редко пишу отрицательные рецензии потому, что моя функция всё же отвечать на вопрос «что почитать». Любой отзыв, даже негативный — это косвенная реклама, рекомендация, и в ситуации, когда я не могу написать про всё, я, понятное дело, предпочту выбрать то, что мне нравится. Я не любитель демонстрировать язвительное остроумие — у меня это и получается-то не слишком хорошо. Поэтому ругаюсь я редко и только тогда, когда книга очень громкая, ожидаемая, приметная — и при всём том плохая. Ну вот, например, все ждали новой книги Бориса Акунина про Фандорина — я во всяком случае ждала с огромным нетерпением. А когда вышла «Планета вода» — она оказалась совершеннейшим разочарованием — и мне показалось важным предупредить об этом потенциального читателя. Вдруг мне удастся сэкономить ему пару сотен рублей и несколько часов, которые он потратил бы на эту книгу. Что же до гнева, то книги его у меня почти никогда не вызывают. Вот, пожалуй, разве что «Взвод» Захара Прилепина пробудил недавно похожие чувства: столько ума и таланта вбухивается в грубую милитаристскую пропаганду, да ещё и классиков русских поставил под ружьё зачем-то. Но это исключение, обычно если книга меня раздражает, я её просто откладываю, не дочитав.

«Писатель у нас фигура не медийная, он мало кому нужен и интересен»

— Книжные тиражи падают, книжные магазины закрываются, люди мало читают. Как в такой ситуации вернуть людям вкус к чтению? Возможно ли это?

— Знаете, тут я убеждённый сторонник малых дел. Уверена, если каждый будет чуть больше говорить про книги, будет их читать, покупать, дарить и так далее, это немного задержит падение книжной сферы. Думаю, в конечном итоге мы — читатели — проиграем разным видам интерактива и движущихся картинок, но в наших силах сделать так, чтобы это случилось не на нашем веку и, если повезёт, не на веку наших детей.

— В одном интервью вы сказали: «Сейчас возможности прославиться с помощью литературы практически нет. Я не могу вспомнить людей, которые написали роман и стали известными. Поэтому желающих заниматься этим тяжёлым, болезненным и неприятным занятием становится всё меньше». Неужели ситуация в современной русской литературе настолько плачевна?

— Ну, в общем, да. Неплохой гонорар для писателя за роман, который он писал, допустим, пять лет — это шестьдесят или семьдесят тысяч рублей. Хуже того, даже славы писательством особо не стяжаешь. Как вы думаете, сколько современных русских писателей навскидку вспомнит среднестатистический житель большого города? Пелевина, Улицкую, Рубину, Донцову, Акунина. Может быть, еще Маринину и Сорокина кто-то назовёт в лучшем случае, и это всё. Писатель у нас фигура не медийная, он мало кому нужен и интересен. С одной стороны, это, конечно, огромная беда: на моих глазах значительная часть талантливых молодых людей, которые хотели бы писать прозу, утекают в те области, где больше денег и славы — в сценарное искусство, например, или ещё куда-то. Это совершенно нормально: писать тяжело и неприятно, а делать это без надежды хоть на какой-то успех — тяжело и неприятно втройне. С другой, во всяком случае я сама так себя утешаю — это означает, что в писательской нише остаются настоящие фанатики, люди, которые не просто талантливы, но ещё и горят литературой, не мыслят себя вне её.

— Вы неоднократно отмечали, что наши писатели непопулярны на Западе и что мы никому не нужны на международном рынке. Почему так происходит?

— Англоязычный рынок (а говоря о «западном» рынке, мы именно его имеем в виду в первую очередь) очень самодостаточен — доля переводных книг со всех остальных языков мира на нём не превышает 4—5%, и попасть в эти проценты неимоверно сложно. Остальные же рынки — французский, немецкий, восточноевропейские, скандинавские — относительно компактные и закрытые, ориентированные в первую очередь на собственную литературу и переводы опять же главным образом с английского. Современных русских писателей периодически переводят на европейские языки, но всё же они проходят по разряду экзотики — не припоминаю, чтобы какая-то из новых русских книг стала настоящим большим бестселлером хоть где-то за пределами России. Почему так вышло — сложный вопрос. С одной стороны, в этом отчасти повинна сама сегодняшняя литература — очень изоляционистская, замкнутая на собственных ценностях и проблематике, подчеркнуто не глобальная и не вписанная в мировой контекст. С другой, мода на литературу всегда так или иначе связана с модой на страну — Россия сегодня «не в моде», вот и литература её мало кому нужна.

«Принимаясь за роман, писатель в России чаще всего думает о самовыражении и судьбах родины»

— Это как-то связано с тем, что, по вашим словам, «у нас вообще нет такой категории, как писатель-не самоучка»? В отличие от Америки, где каждый человек, прежде чем писать, прочитает хотя бы одну книжку по creative writing и узнает, что про это другие люди думают. Чем продиктована такая традиция российского писательства?

— У нас всегда отношение к писателю было отчасти религиозным: считалось, да и по сей день считается, что писатель (особенно поэт) откликается на какой-то высший зов, беседует с музами, что для творчества ему нужно вдохновение, а в его отсутствие ничего не выйдет, сколько ни пыхти. Я не писатель и потому не готова полностью оспаривать эту точку зрения (хотя лично меня вдохновение не посещало, насколько я могу судить, ни единого раза), но понятно, что при таком подходе за бортом остаётся прагматическая, ремесленная часть. Принимаясь за роман, писатель в России чаще всего думает о самовыражении и судьбах Родины, и почти никогда — о том, как сделать героев похожими на живых людей, а сюжет — прозрачным и хоть сколько-нибудь увлекательным. Талант, вдохновение — это всё очень хорошо, но чтобы написать по-настоящему прекрасную книгу, нужно ещё мало-мальски представлять, что такое история, как её рассказывать, как устроен диалог, вот эти все скучные и, на первый взгляд, совершенно не творческие вещи. У нас никогда не было школы обучения литературе как профессии, даже в Литературном институте всегда говорили больше о смыслах и стиле, а не о структуре и логике. Вот поэтому сегодня мы и имеем то, что имеем: большое количество неплохо написанных романов, которые невозможно дочитать даже до середины — такие они рыхлые, аморфные и сырые. Впрочем, сейчас эта ситуация начала понемногу меняться — появляются школы творческого письма, вот в Высшей школе экономики в этом году впервые набрали магистратуру по этой специальности. Дай бог, это всё сработает, и у нас появятся, наконец, не только «большие писатели», но и крепкие ремесленники.

Лёгкость писательского труда обманчива

— Россию долгое время принято было считать страной самой читающей. Но так ли это сегодня? Вы в одной из последних рецензий назвали Россию «страной глубокого литературного захолустья».

— Уж не знаю, где это принято так считать — российский рынок меньше американского в десять, а в некоторых областях — в двенадцать раз, при том, что населения в Америке больше всего вдвое. У нас несоразмерно маленький рынок, маленькие тиражи, маленькие гонорары. У нас мало издательств, книжных магазинов, критиков, писателей. У нас трагически мало переводят с иностранных языков. Сегодняшняя литературная Россия маленькая и провинциальная. Что с этим делать глобально и можно ли как-то изменить ситуацию — не знаю, но могу лишь ещё раз повторить: покуда мы читаем книги, покуда мы их покупаем, о них говорим и пишем, у книг в России есть надежда. Все так говорят: «люди мало читают», как будто это какие-то другие люди — не мы сами. На самом деле те же самые. Так что если мы хотим что-то изменить, начинать надо с себя. Вот прямо сейчас, например, пойти и купить в магазине книжку — бумажную или электронную, не так важно. Не взять с полки, не скачать у пиратов — по-честному взять и купить за деньги. А потом прочитать, выложить отзыв у себя в «Фейсбуке» или «ВКонтакте» и дать почитать книжку кому-то из друзей. Я не вижу другого способа бороться с книжной энтропией, и надеяться нам по большому не на кого — только на себя.

Наталия ФЕДОРОВА

Источник: new.crimiz.ru
 Читайте также:
Мнение редакции интернет сайта yodda.ru никогда не совпадает с мнением, высказаным в новостях.

Пользовательское соглашение   |   Контактная информация   |   Города   |   Отели
Copyright © 2014-2016 yodda.ru - региональное информационное агенство
Яндекс цитирования